?

Log in

No account? Create an account

Предыдущая запись | Следующая запись



В 1970 году Федерико Феллини написал статью для Playboy о своем тогда последнем фильме «Сатирикон». Вам предлагается возможность прочесть полный и уникальный документ одного из величайших режиссеров всех времен.

В мае 1970 года Федерико Феллини написал статью для американского номера «Playboy». В ней он объясняет трудности, с которыми он столкнулся во время съемок своего на тот момент последнего фильма «Сатирикон». Статья предлагаем уникальную возможность заглянуть в мировоззрение величайшего итальянского режиссера, который взялся за один из самых неясных и трудных проектов.

Итальянцы не раз решались изобразить языческий Рим через мечтательный образ, аналогию распадающегося Рима и движения контркультуры конца 60-ых в Америке. Теперь, когда Доменико Дольче и Стефано Габбана вернули этому фильму былое величие, стоит почитать мысли режиссера, так сказать, «задним числом» и задуматься, а как бы отреагировала общественность, если бы этот фильм сняли сегодня.




Впервые я прочитал «Сатирикон» Петрония давным-давно – в школе – с удовольствием и нездоровым любопытством подростка. Память о том давнем чтении никогда не покидала меня все эти годы, но понемногу она превращалась в постоянный и тайный соблазн, которому я и поддался три года назад: мне нужно было подписать контракт на фильм, и я выбрал название «Сатирикон».



Когда пришло время приниматься за контракт – то есть, исполнять то, о чем я только мог мечтать – меня охватила паника; я потерялся. В какие беспорядки я ввязался? Зачем мне снимать «Сатирикон»? Никто не знает, почему он снимает именно этот фильм, а не другой. По крайней мере, Я не знаю. Под нажимом друзей-журналистов я могу придумать тысячи мотивов и причин, недобросовестно говоря о необходимости, совпадениях, аналогиях, гневе, ностальгии, воспоминаниях. Но все это обман, уловки режиссеров и лейблов, которые, отчасти неосознанно, обладают функцией защиты и маскировки реального и непредвиденного роста желания сделать то, что мне действительно хотелось.



В любом случае, когда я сказал, что хочу снять фильм по «Сатирикону», многие мои друзья, которым я доверяю, заладили: «Это будет твой лучший фильм!», «Это лучший выбор!», но мало того, что этот всеобщий настрой заставил меня стать подозрительным и наполнил мою душу ледяными сомнениями о ценности фильма, я реально не знал, что ответить тем, кто так рьяно подталкивал меня в этом направлении. Как это мог быть мой «лучший» фильм? Что у меня могло быть общего с языческим миром? По крайней мере, я был уверен в одном: во всех этих активных положительных отзывах о моей непререкаемой способности снять такой фильм, как «Сатирикон», таилась зловещая тень фильма, который я не хотел снимать, который я не должен был снимать, и который я так и не снял. Ничего, ровным счетом ничего не знал я о римлянах; они казались мне неизведанными и удаленными, как какой-то кот или краб. Бюсты, которые я видел в Капитолийских музеях, ни о чем мне не говорили; в их величественной инертности был лишь намек на академические знания или случайные личные ассоциации.



Быть может, именно по этой причине я споткнулся на выборе лиц для этого фильма. В целом, человеческий холст моего фильма является самым точным элементом для проникновения в значение самой картины; но на этот раз его сюжет было трудно построить, он был опасным, даже несообразным. Не было никаких моделей, никаких эстетических канонов, которые можно было бы скопировать, все традиционные выразительные перспективы были спутаны, перевернуты; и если бы я по чистой случайности позволил бы себе соблазниться этим, результат вышел бы неожиданным или катастрофичным. Аппиева дорога? Руины Колизея? Представьте себе открытки. Ко мне не приходило вдохновение. У меня не было ничего, кроме отдаленного ощущения похоронной меланхолии, которую изобрели фотографы, показывая силуэты этих руин с парой овец на переднем плане.



А потом, одним вечером в Колизее я увидел ужасный камень – огромный череп, поглощенный временем, словно доказательство цивилизации с другой судьбой. И всего в одно короткое мгновение ужаса и удовольствия этот камень обратился ко мне; и впервые я почувствовал, что меня втягивает в судорожную ясность грез, в лихорадочную температуру фантазий и предзнаменований. И именно это показалось мне тем самым тоном, которым должен был обладать мой фильм. В «Сатириконе» должна была быть таинственная прозрачность, нерасшифрованная ясность сна. Поэтому главным усилием, которое от меня требовал этот фильм, было сделать две параллельных и в то же время противоречивых линии, которые бы совпадали. В фильме все было изобретено заново: лица, жесты, ситуации, атмосфера, предметы. Чтобы достичь всего этого, я полностью отдался страстному миру фантазий. Но затем мне пришлось воплощать плод этой фантазии, отстраниться от всего, чтобы вновь исследовать то же самое с другой точки зрения – чтобы найти нетронутую, но в то же время измененную суть за гранью понимания, словно во сне. Поэтому, чтобы придать фильму ощущение странности, я нашел язык, как во сне, фигуральный код, который обладал уклончивостью, неизъяснимостью мечты. Отчуждение, отдаление, на самом деле, часто казались мне единственными средствами, которые могли защитить меня от опасности диалектических отношений, какими бы они ни были. Отдаленная и неизвестная реальность, единственная перспектива, с которой стоит рассматривать языческий Рим не завуалированными глазами мифов и идеологий, которым следовали люди в эти годы христианства. В Риме эпохи упадка, который должен быть появиться, Христа еще не существовало; забыть и отложить в сторону эту идею, этот опыт, который присутствует в нас с рождения, было психологически самым сложным и изнурительным заданиям, но только успех этой попытки мог позволить мне показать римский мир с тем же чудом, той же любознательностью и тем же изумлением, с которым мы приближаемся к амазонскому племени или смотрим, как человеческая магма тает в загадке.



С другой стороны, было невозможно игнорировать очевидную аналогию между римским обществом, описанным Петронием – коррумпированным, распутным, циничным – и обществом современным. На пике своего величия это общество уже проявляло признаки прогрессирующего упадка; это было общество, где все религиозные, философские, идеологические и социальные верования рухнули, оставив на своем месте больной фанатичный оккультизм, нездоровую разношерстность. Таким же образом, главные герои этой истории – Энколпий, Аскилт, Гитон – могли бы быть длинноволосыми студентами, которых сегодня можно увидеть на Испанской лестнице в Риме или в Париже, Амстердаме или Лондоне; люди, которые мечутся от одного приключения к другому, даже самые грязные и бесстыжие, без малейшего колебания или мельчайшего раскаяния, с невинностью и жизнеспособностью молодых животных. Их восстание не имеет ничего общего с традиционным понятием восстания – в них нет ни веры, ни отчаяния, ни воли изменить вещи или, наоборот, уничтожить их. Скорее, это напоминает восстание, которое выражается в полном равнодушии и отчуждении от окружающего общества. Их интересы в жизни естественны и элементарны: они едят, занимаются любовью, живут вместе, ходят там и тут. Они находят средства к существованию через привычные и зачастую незаконные ситуации. Они находятся за пределами системы, свободны от обязательств, ограничений, обязанностей; они совершенно невосприимчивы к, порой, вымогательным правилам традиционной эмоциональности, к семейным узам; у них даже нет культа дружбы, которую в традиционном ее проявлении они считают опасной, противоречивой и эгоистичной затеей. И они готовы отвергнуть и предать дружбу в любой момент. У них нет никаких иллюзий, потому что они ни во что не верят, но это новая форма цинизма, нечто вроде мирного занятия, здоровый прочный здравый смысл, единственно верный реализм. Думаю, молодежь положительно примет «Сатирикон», потому что, мне кажется, что они живут в том же свободном приключенческом стиле, что и мальчики в фильме. Во время поездки в Америку в прошлом январе мне выпал шанс встретиться со многими студентами, и я провел время в компании хиппи. И прежде всего, это неагрессивная революция последних – ее важность, сладкая и равнодушная пассивность, с которой они живут, - меня встревожила и шокировала настолько, что я не могу сформулировать ее в самых примерных суждениях о них, потому что боюсь неправильно понять что-то, быть слишком условным, поддаться определенному коду этических, концептуальных и эмоциональных ценностей. Все это не дает мне возможности увидеть этот новый и странный феномен со столь важной ясностью и открытостью.



Эти молодые люди, живущие большими сообществами, постоянно в движении и всегда вместе, словно стая рыбы, словно они принадлежат другой расе, другому виду. Это создает впечатление, что уже существуют некоторые изменения на химическо-клеточном уровне. Они одеваются не так, как мы, едят другие продукты – все они вегетарианцы – они отвергли факторы, движущие нашим обществом: деньги, дух соперничества, эготизм, собственничество и, главное, сексуальное обладание. Они словно создали отношения с жизнью, которые являются совершенно личными, сосредоточенными, религиозными и фантастичными. Их существование взрывается, словно конфетти, в избыточной манере освобождения. И это сего лишь второе лицо нашей культуры, которое мы подавляем: спонтанность, инстинкт, фантазия. После съемок «Сатирикона» я посетил подпольный клуб в Нью-Йорке под названием «Электрический Цирк» - огромный, тускло освещенный, где играют группы, а на танцполе полно разноцветных водорослей, дрожащих в судорогах или затерянных в бесстрастном или безысходном трансе. Пол усеян полуобнаженными телами, а из огромных дыр в стенах свисают по четыре-пять-шесть пар ног – мужских и женских, черных, белых, желтых.



В сыром мраке тараканов в этой плотной и плацентарной смешанности все эти мальчики и девочки вдруг кажутся единым гигантом, который ежится, пытаясь согреться и подпитать ту часть себя, ту самую глубокую и темную часть, без которой он ничто, то есть – не человек. На это было больно смотреть, потому что этот процесс превращения в огромную дышащую амебу, этот процесс затерянности в огромном горне, в котором все предается огню и распадается, в этом было что-то сродни жертвоприношению. Это полное и очень нежное самоубийство, всепоглощающее и удивительно анонимное междуцарствие, в котором спасение и возможность стать новым человеком, возможно, все еще возможны.

Журнал: Playboy

Читайте нас на:

О Журнале | Архив
DOLCEGABBANA






Метки

Powered by LiveJournal.com